Белорусский путь обретения идентичности

«Белорусский феномен» в научном дискурсе

Для дискуссий о Беларуси, как публицистических, так и претендующих на вполне научную рефлексию, характерен максимальный разброс мнений, суждений и оценок. Большинство их не то чтоб противоречивы – взаимоисключающи. При этом единства мнений не находится в оценке самых базовых параметров. Является ли белорусская модель девиантной или закономерной? Являет ли она собой жизнеспособную альтернативу постсоветской трансформации, или это просто консервация советской модели, мистическим образом остановившая на десятилетие течение времени на небольшой части территории Европы, но обреченная рано или поздно быть подхваченной общим потоком? Устойчив ли режим, и основана ли его устойчивость на реальной консолидированной массовой поддержке и росте благосостояния населения, или она базируется на жестком подавлении инакомыслия, запугивании и деконсолилированности общества, где атомизация закреплена всеобщим обнищанием? Чем является белорусская экономика – практически незатронутым модернизацией советским промышленным потенциалом, чье существование обусловлено едва ли не исключительно готовностью России субсидировать его дешевым газом, или вполне жизнеспособным реальным сектором, демонстрирующим эффективность производства как минимум выше, чем в той же России? Наконец, чем обусловлена и на чем базируется поддержка белорусского режима Россией, с неизменной готовностью входящей в конфронтацию с Европой и Штатами по поводу не то чтоб усилий Запада по демократизации Беларуси, но даже и самой оценки последним режима как бесспорной авторитарии и «последней диктатуры Европы» – сверхценной идеей союзной интеграции, которая значима уже сама по себе, вне зависимости от практического воплощения, или куда как более прагматичными основаниями, связанных с зависимостью поставок российского газа в Европу от белорусского транспортного коридора?

Противоположные ответы на эти вопросы, как правило, фундированы впечатляющим объемов фактов, и производят в целом одинаково убедительное впечатление. Думается, впрочем, что речь тут идет не о неразрешимой загадке и феномене, а о том, что собственно Беларусь и белорусский режим в большинстве исследований такого рода чаще всего выступают не в качестве объекта исследования, а в качестве некоего кейса, который должен обеспечить набором фактом и доказательств априорную нормативную модель, из которой изначально исходит исследователь. Целью, таким образом, изначально является поиск аргументов в защиту – либо в опровержение собственной модели, а не исследование того целого, чем является сегодняшняя Беларусь.

Крайне высокая степень политизированности «белорусской темы» – тому явная причина. Вопрос о Беларуси является, безусловно, вопросом политическим и для Запада, и для России, хотя и по разным основаниям. Для Запада демонстративность, с которой белорусский режим обходится с традиционными демократическими ценностями, не просто болезненна – она является прямым и активным отрицанием базовых мировоззренческих установок, на которых зиждется западная традиция, если исходить из справедливости тезиса о всенародности поддержки режима. Это, конечно, не было бы проблемой и оставалось бы не более чем маргинальным случаем, если бы значимость и фундаментальность этих установок была бы по-прежнему безусловна для самого западного общества, как это было до операции в Косово. Однако, существующая ситуация их небезусловности и частичной эрозированности превращает вопрос реагирования на демонстративные проявления белорусского режима и в вопрос защиты собственных устоев. Что примечательно, для России Беларусь тоже не в меньшей степени является в первую очередь вопросом защиты собственных внутренних устоев: Беларусь для российского общественного мнения является воплощением способности России влиять, и влиять существенно, по крайней мере на постсоветское пространство.

Таким образом, поскольку речь чаще идет скорей о политической дискуссии, нежели об исследовании, белорусский режим и белорусская модель развития изначально оказываются не более чем средством легитимации собственных априорных ценностных установок. Набор объективных фактов, но взятых самих по себе, без выявления их внутренней взаимосвязи и сопряженности, с относительной легкостью может служить доказательству любых, в том числе и взаимоисключающих, тезисов, и убедительному объяснению действий и реакций политсистемы в той либо иной ценностной парадигме. Собственно же белорусская система оказывается в этом плане тем «черным ящиком», логика и принципы функционирования которого совершенно скрыты и непознаны, что и служит, в свою очередь, объяснению многочисленных исключений.

Такое положение дел, конечно, могло бы быть проблемой только умозрительной, если бы белорусский режим был проблемой только для самого себя, т.е. был бы только объектом соответственного влияния со стороны России и со стороны Запада. Но это проблема и явно практическая: белорусский режим безусловно субъектен, и безусловно имеет значимый потенциал влияния и на российском, и на европейском направлении. Мы нисколько не погрешим против истины, если скажем, что эффект «черного ящика» является не столько стихийно возникшим в результате описанной коллизии разноплановых ценностных подходов по отношению к Беларуси, сколько вещью, как минимум вполне осознанно культивируемой самим режимом. Фактор слабой прогнозируемости реакций и проявлений белорусского режима даже в стандартно воспроизводимых условиях является отдельной политической проблемой и для России, и для Запада, и проблемой, активно используемой: гораздо чаще можно говорить об эффективном навязывании Беларусью повестки дня внешним контрагентам, нежели об успешном навязывании Беларуси чего бы то ни было извне.

Собственно, отсюда вытекает набор сложностей, который сопровождает любую попытку анализа даже сиюмоментных проявлений белорусского развития: судить по части о целом в случае Беларуси явно невозможно, и даже прямо контрпродуктивно. Уже сама неожиданность и для Запада, и для России хода развития событий в Беларуси в связи с президентскими выборами в марте 2006 года, и в особенности – с начавшимися протестами после проведения выборов – тому явное подтверждение. Но куда более очевидна неприменимость сложившихся ценностных дискурсов, когда в их рамках невозможно найти однозначные ответы на ставшие вполне злободневными и «прикладными» белорусские вопросы. Чем именно стали эти президентские выборы – предсказуемой релегитимацией режима, или началом процесса его радикальной трансформации, который со временем будет только набирать силу? Насколько жизнеспособен режим в плане способности к экономическому и политическому воспроизводству, насколько он самодостаточен и насколько – зависим от внешних факторов, и чем является протестное движение – маргинальным «шумом» или центральным трендом развития? Каким образом могут меняться роль и место Беларуси в европейской и российской политике при том или ином варианте развития?

Для поисков ответов на эти вопросы нам не обойтись без деконструкции ряда констант в отношении белорусского режима, как правило, консенсусно воспринимаемых – либо в качестве закономерности, либо в качестве парадокса и исключения – и в европейском, и в российском «белорусском дискурсе». Выяснение вопроса, в какой мере они являются константами, а в какой – переменными, представляется совершенно необходимым для преодоления эффекта «черного ящика», и выработки сколь-нибудь реалистичного взгляда на вещи. Это – следующие константы: белорусский режим, безусловно, авторитарен, но при этом устойчив и стабилен, и пользуется реальной поддержкой большинства; белорусская экономика, избавленная от шока реформ, и сохраненная в централизованном госуправлении, при этом демонстрирует устойчивый рост, факт которого подтвержден авторитетом Всемирного банка и МВФ; роль России в обеспечении жизнеспособности режима важна, но не сверхкритична, при этом поддержка Россией режима базируется на столь широкой совокупности факторов, что в принципе не может быть пересмотрена.
Российская поддержка: безусловная или обусловленная?
Россия поддержка белорусского режима производит полное впечатление поддержки совершенно безусловной, основанной на соображениях высшего порядка. В течение многих лет Россия безоговорочно и с готовностью шла как на достаточно широкие формы дотирования белорусской экономики, от изначально льготных цен на газ до списывания белорусских долгов, так и на любые политические издержки, связанные с критикой Западом ее поддержки «последней диктатуры Европы».

При этом, однако, «соображения высшего порядка» не распространяются на Украину, в отношении которой российская политика на порядок жестче и прагматичнее, что уже явно ставит под сомнение их наличие в качестве мотивирующего фактора. Аналогичным образом трудно согласиться с аргументом, что политика России в отношении Беларуси детерминируется высокой зависимостью газового транзита в Европу от белорусских газотранспортных сетей: еще большая степень зависимости от украинских сетей никак не повлияла на жесткую постановку вопроса о цене газа для Украины в конце 2005-начале 2006 года.

Единственное, чем реально отличаются российско-украинские и российско-белорусские отношения, так это наличие соглашения о союзе с Беларусью, и отсутствие такового соглашения с Украиной. При этом, как ни странно это выглядит, отношения России с Украиной имеют куда как более практичны, и имеют куда большую степень институализации, нежели отношения с Беларусью, хотя «фактор союза» должен был бы привести к обратному следствию: в то время как на украинском направлении реально взаимодействуют институты, на белорусском взаимодействие ограничено контактами двух первых лиц.

Можно предположить, что союзное соглашение оказалось не столько средством институализации двусторонних отношений, сколько способом такой институализации избежать, причем по обоюдному желанию. Такое предположение окажется не слишком далеко от истины: как известно, союзное соглашение предполагает перспективное объединение Беларуси и России в единое государство, т.е. ликвидацию одного из двух субъектов. В рамках этой логики полноценное международно-правовое выстраивание отношений на уровне «субъект-субъект» представляется совершенно излишним: независимый статус Беларуси вполне справедливо воспринимается из Москвы как временное и краткосрочное состояние, а сама ситуация – в качестве переходной на пути к объединению.

Переходность момента, соответственно, не предполагает особого учета издержек, которые все равно воспринимаются как разовые: напротив, акцентирование на них особого внимания воспринимается как фактор, который способен затруднить собственно объединительный процесс и даже навредить ему. В этом свете становится логичным и понятным, почему Россия, будучи ключевым донором режима, при этом не только не получила дополнительных рычагов влияния на Беларусь, но и в значительной мере в процессе интеграции утеряла те, которыми изначально, до начала «союзного процесса», располагала: это тоже воспринималась как временная, тактическая потеря, которая не является даже потерей в полном смысле слова в объединительной перспективе.

Однако, «союзность» природы поддержки Россией Беларуси вовсе не позволяет классифицировать ее в качестве поддержки из «высших соображений», и уж тем более – реально безусловной. Отнюдь. Можно смело предположить, что отмена или пересмотр союзного проекта в сторону варианта, исключающего политическое объединение, вызовет достаточно радикальный пересмотр и российского подхода – в сторону «отложенной» институализации всего спектра политических и экономических отношений.
Авторитаризм или социальное государство?

Разумеется, авторитаризм и социальное государство не взаимоисключают друг друга, и вопрос здесь сводится к тому, какая из логик – логика эффективной социальной защиты либо логика властвования, ценного уже самого по себе, – первична при принятии решений. Очевидного ответа «на поверхности» тут нет. С одной стороны, белорусский президент смог обеспечить эффективное функционирование белорусской экономики как минимум в плане регулярной выплаты зарплат, а как максимум – и в плане рыночной эффективности, лежащей в основе «белорусского экономического чуда». С другой, за время его правления не было построено ни одного нового промышленного предприятия, а руководство существующих было стабильным объектом репрессий со стороны государства, причем под ударом, как правило, оказывались руководители предприятий вполне успешных. Одна логика явным образом исключает другую.

Ответ, однако, находится при более пристальном рассмотрении фактора дешевого газа, получаемого в рамках «союзного проекта». Дело в том, что структура белорусской экономики весьма специфична: около 80% предприятий – это крупные предприятия еще союзного значения, рассчитанные на емкость советского рынка. К примеру, по машиностроительной отрасли потребности самой Беларуси не превышают 10% от объема производства. Предприятия в большинстве своем не модернизировались с конца 80-х годов прошлого века и, соответственно, являются энергоемкими: доля затрат на энергию в стоимости финальной продукции может доходить до 40%, как это происходит, скажем, с производством цемента.

Эта доля энергозатрат, а точнее – возможность политическим образом, т.е. простым решением, влиять на ее стоимость для того или иного предприятия, тем самым формируя себестоимость конечной продукции в пределах от нерентабельности до весьма высокой рентабельности, и стала основой экономического регулирования в Беларуси. Белорусский президент, получив доступ к российским энергоресурсам на особых ценовых условиях, стал не просто ключевым звеном в цепочке обеспечения предприятий газом, – он превратился фактически в демиурга, простым решением творящего экономическую реальность, и непосредственно решающего судьбу тех или иных отраслей и отдельных производств.

Обретенный ресурс был использован в полной мере. С этого момента вся промышленность Беларуси стала работать в политической, вовсе не экономической логике. Крупные производства были запущены на полную мощность безотносительно к рентабельности производимой продукции. Регулярная выплата зарплат уже сама по себе сделала проблематичной протестную мобилизацию рабочих; однако, для верности был ликвидирован как политическая сила и слой «красных директоров», руководителей крупных предприятий, формировавших костяк номенклатуры при премьере Кебиче. Из влиятельных политических фигур и вершителей судеб, по меньшей мере в рамках собственных предприятий, они превратились не более чем в исполнителей, чья эффективность при такого рода «газовом регулировании» стала зависеть куда больше от их лояльности власти, нежели от профессиональных навыков и умений. После нескольких показательных репрессий в отношении отдельных директоров экономическая система, получившая в итоге название «социально ориентированной», довольно быстро утвердилась в качестве устойчивой.

Завоеванный плацдарм в виде центрального сегмента экономики тут же был использован для широкомасштабного наступления на частный бизнес. Уже к середине 1996 года были фактически ликвидированы все сколь-нибудь крупные частные субъекты хозяйствования, самим фактом своего существования воплощавшие альтернативу государственной форме собственности. Тем самым в зародыше была ликвидирована сама возможность формирования оппозиции как политической силы, а не как клуба индивидуумов: не имея в основе своих требований реальных экономических интересов в виде отдельной от государства экономической базы, и не имея шансов их обрести, оппозиция институционально оказалась обречена на диссидентство. Монополизация медийного пространства завершилась еще раньше – в конце 1994 года. В результате всего этого с внесением изменений в конституцию в ноябре 1996 года, изменивших статус парламента фактически на совещательный, Лукашенко стал единственным политическим и экономическим субъектом в Беларуси: все остальное обрело статус не более чем эманации его властной воли.

Достигнутая степень концентрация власти, разумеется, не могла не быть замеченной в Москве. Однако, не следует забывать, что «союзный проект» изначально был взаимовыгодной сделкой, и России был нужен едва ли не более, нежели Беларуси: союз оказался тем уникальным инструментом, который позволил Ельцину на пике сепаратистских тенденций зримо продемонстрировать россиянам интегративную привлекательность Беларуси, и впоследствии преломить центробежные тенденции в центростремительные. В этом плане превращение дотирования Беларуси в дотирование персонально белорусского президента явно рассматривалось как наименьшая из проблем, с которой Россия готова была безоговорочно мириться.

Эволюция «союзного проекта»: от союза до независимости

Сконцентрировав у себя в руках «под переходный период» всю реальную власть в республике, Лукашенко, по идее, оказался заинтересован куда более в «союзном процессе», нежели в результате. В этом плане совершенно неудивительно, что «гора родила мышь»: все без исключения властные институты, созданные в рамках союзного проекта, были институтами разве что в бюрократическом смысле, не имея даже шансов обрести сколь-нибудь реальные властные полномочия.

Однако все говорит о том, что вплоть до конца правления Ельцина «подвешивание» институтов союза носило со стороны Лукашенко скорее характер тактического маневра, нежели стратегического выбора, и в принципе не могло породить сомнений Москвы, вынужденной с накапливающимся раздражением мириться с втягиванием себя в ощутимую конфронтацию по белорусскому вопросу с Западом, по поводу того, что продолжается именно «переходный период». Авторитаризация явно не была самоцелью: весомым аргументом в пользу этого служит тот факт, что и управление экономикой перешло из политической логики социальной стабилизации и ликвидации потенциальных альтернатив в политическую же логику «предпродажной подготовки», когда потенциальному российскому покупателю любой ценой нужно было продемонстрировать успешность белорусской экономики.

Именно тогда впервые возникает и начинает интенсивно продвигаться в информационном пространстве концепт «белорусской модели», которая презентуется в качестве полноценной альтернативы российской приватизации. При этом, впрочем, демонстрация успешности вовсе не выливалась в экспансию российского капитала. Российский капитал приходил, но, как правило, не приживался: к концу 90-х в Беларуси оставался лишь нефтяной российский бизнес, который скорее структурно, нежели экономически, оказался привязан к Беларуси. Правда, вещи становятся на свои места, если исходить из логики, что в качестве «покупателя» мыслился не российский бизнес, а российский электорат, и речь шла не о продаже предприятий, а о «продаже» собственно политической фигуры белорусского президента – в качестве кандидатуры на пост носителя верховной власти в союзном пространстве. Тогда затягивание объединительного процесса приобретает вид вполне логичного тактического торга об условиях союза, главным из которых была возможность для белорусского президента баллотироваться на президентский пост союзного субъекта, а моментом, до которого торг должен был быть завершен, становились выборы президента России, превращавшиеся таким образом в выборы главы объединенного государства.

В пользу этого говорит и тот аргумент, что вся вторая половина 90-х была периодом весьма интенсивной пиар-кампании Лукашенко в российском информационном пространстве, не имевшей бы смысла при иных обстоятельствах, где белорусский президент презентовался как главный объединитель славянских народов. В рамках этой кампании Лукашенко только лично посетил около двух третей российских регионов. Можно предположить, что именно этот пиар-напор белорусского президента стал тем самостоятельным фактором, который в определенный момент в конце 90-х вызвал уже желание Москвы затянуть «переходный период» и «придержать» Лукашенко – по крайней мере, до момента смены президента в России. Конечно, сама мысль о возможности реализации его властных амбиций в российском пространстве вряд ли воспринималась в Москве иначе, чем с откровенным скептицизмом, однако при этом риски на фоне слабой легитимности Ельцина явно представлялись совершенно излишними,

При этом, разумеется, с точки зрения Москвы «придерживание» Лукашенко ни в коей мере не могло поставить под сомнение сам союзный проект, и при этом должно было лишь усилить позицию России в рамках объединительного торга. Альтернативы союзу у белорусского президента явно уже не было, поскольку его конфронтация с Западом явно перешла «точку невозвращения», во внутрироссийском же политическом пространстве «фактор союза» уже сыграл свою главную роль и, оставаясь безусловной ценностью для массового российского сознания, уже не рассматривался как злободневная задача, которая подлежит немедленному воплощению. Выборы нового президента России, таким образом, должны были по замыслу дать старт новому практическому этапу интегративного процесса, который и должен был довершить «переходный период» уже на условиях Москвы.

Однако, ситуация на этом этапе стала кардинально меняться. Лукашенко, лишившись властной перспективы на союзном пространстве, и ощутив себя пойманным в ловушку, стал активно формировать себе пространство для маневра, и «подвешивание» союзного процесса с его стороны из разряда тактики переросло в осмысленную стратегию. Так, упреждая возможность «объединительных усилий» России через свою голову, Лукашенко, начиная с конца 1999 года, целенаправленно приступает к ликвидации инструментальных и социальных оснований такой возможности, а вместе с ними, кстати, – и оснований политической интеграции вообще. Российские телеканалы лишаются возможности прямой трансляции; одновременно с этим в государственных СМИ начинается интенсивная кампания, не приостанавливавшаяся на протяжении последних шести лет, по дискредитации России, представляющая ее в качестве «страны нестабильности и терроризма, захваченной мировым сионизмом» (1). Союзное государство перестало позиционироваться как сколь-нибудь желательная альтернатива, а сам Лукашенко все чаще стал заговаривать о превращении «белорусского народа в белорусскую нацию».

При этом на российском направлении продолжались интенсивные усилия для поддержания у России иллюзии реальности продолжения союзного процесса. Правда, в этом плане сохранять позиции удалось относительно недолго: путинское руководство, взявшее курс на реальное объединение, довольно быстро ощутило твердое сопротивление белорусской стороны. Попытки давления, включая и предвидевшуюся Лукашенко прямую апелляцию российского президента к белорусскому народу (2), которая таким образом опоздала как минимум на год, закончились ничем, и Россия в итоге была вынуждена признать невозможность что-либо сделать на белорусском направлении. При этом и отказаться от «союзного проекта» без существенных политических потерь внутри России было тоже невозможно. Фактор ценности идеи союза с Беларусью для российского массового сознания, который вполне исполнил роль консолидирующего аргумента в середине 90-х, а в конце 90-х, по замыслам белорусского президента, должен был сыграть роль стартовой площадки для триумфального завоевания им России, превратился теперь в якорь, вынуждавший уже новое руководство России сохранять «переходный период», в том числе и во вполне материальном плане сохранения особых «союзных» цен на энергоносители.

«Белорусское чудо»: мистификация или реальное развитие?

Ситуация «подвешенного союза», сформировавшаяся вскоре после выборов нового российского президента в 2000 году, по идее, могла длиться неограниченно долго. Уже после скандала с однодневной газовой блокадой Беларуси в 2004 году, когда Россия в результате провала переговоров о приобретении Россией Белтрансгаза отказалась было продавать газ по льготным ценам, стало понятно, что Лукашенко вполне удалось решить сверхкритичную для сохранения системы двоякую внешнеполитическую задачу: с одной стороны, он смог ликвидировать для России возможность форсировать союзный процесс, с другой – возможность выйти из этого процесса. По идее, на обозримую перспективу у него оказались развязаны руки уже для полноценного обустраивания Беларуси уже не в качестве «стартового плацдарма», а в качестве полноценного субъекта, чей независимый статус уже не подвергается сомнению.

В этот период и возникает «белорусское чудо», когда белорусская экономика начинает, вопреки ожиданиям, демонстрировать устойчивый рост, а Лукашенко начинает позиционироваться уже не как объединитель, а как успешный и эффективный хозяйственник. В области экономической политики на самом деле явно закончилась логика «предпродажной подготовки», и началась логика «эффективной эксплуатации». Концепт «сохраненного социализма» сменился концептом госкапитализма, а основные активы были явочным порядком распределены между «ближним кругом» путем номенклатурной приватизации.

Однако пристальное рассмотрение этого периода не позволяет заметить более существенных трансформаций белорусской экономики, нежели на уровне смены названий. Логика управления экономикой по-прежнему оставалась политической: фундамент власти, механизм формирования прибыльности предприятий через политическое регулирование цены на газ, был сохранен в неизменном виде. Институтов, гарантирующих устойчивость правил, соответственно, не появилось, и воля президента оставалась по сути единственной движущей и регулирующей силой. Но вопрос о «чуде», тем не менее, остается – при всей несистемности и неинституциональности, невозможной тут в принципе, стала ли, тем не менее, эта политическая логика логикой авторитарной модернизации, либо продолжала оставаться логикой «власти ради власти»?

С одной стороны, мы без труда находим пример модернизации в виде Мозырского и Новополоцкого НПЗ, стратегических предприятий, перерабатывающих российскую нефть, и в дальнейшем экспортирующих готовые нефтепродукты: глубина переработки нефти существенно увеличилась, и предприятия стали вполне современными с точки зрения состояния своих основных фондов. Он не единичен: модернизироваться также начал и «Беларуськалий», еще один стратегический белорусский экспортер, а также и ряд иных, менее крупных, предприятий. Но при этом масштабы вовсе не столь значительны, чтобы говорить не о «точечной» модернизации, а о полноценном политическом курсе, причем речь практически всегда идет об объектах, непосредственно курируемых властью.

С другой стороны, мы находим и достаточно примеров тому, что ключевым критерием для оценки эффективности управленца по-прежнему остается личная лояльность, а не профессиональная пригодность: несанкционированная, в том числе и хозяйственная, инициатива «снизу» быстрее превращалась в проблему для того, кто ее проявлял, нежели успевала воплотиться, и вела к реальным последствиям. Экономические механизмы, по большому счету, оставались неактивированными.

Таким образом, факт экономического роста, подтвержденный авторитетом Всемирного банка (3) и МВФ, продолжает выглядеть несколько нелогичным. Правда, объяснение легко находится, если обратить внимание, что в предыдущий период развития в логике «предпродажной полготовки» на предприятиях скопились громадные складские запасы, в ряде случаев достигающие годового и более объема производства, а начиная с 2000 года, в силу роста цен на нефть, начался экономический рост в соседней России. Этот рост породил спрос на широкий ассортимент относительно дешевой и относительно качественной промышленной продукции, и белорусская продукция тут оказалась как нельзя кстати. В результате на протяжении нескольких лет не только были распроданы складские запасы, но и была обеспечена практически полная загрузка ряда производств, практически впервые за период правления Лукашенко работавших на потребителя, а не ради выплаты зарплат.

Спрос, впрочем, в полном соответствии с законами рынка оказался временным: после стадии первичного насыщения рынок стал требовать более качественную продукция, которую Беларусь уже была не в состоянии произвести (4). К середине 2005 года спрос на белорусскую продукцию прошел свой пик и стал быстро падать (5), что вполне отражается в официальных данных по внешнеторговому балансу. Вторым основанием роста, не столь значимым, стал тот же самый рост цен на нефть, а соответственно, и на продукты нефтепереработки, производимые на Мозырском и Новополоцком НПЗ (6): рост экспортных показателей произошел в ценовом выражении, но не в объемах экспортируемой продукции, которые остались прежними.

Таким образом, мы имеем основания говорить скорее о всплеске, к тому же уже в значительной мере исчерпавшем ресурс роста, нежели о реальном, и уж тем более устойчивом росте. В целом экономика технологически осталась в том же состоянии, что и была к концу 80-х. «Белорусское экономическое чудо» в этом плане оказывается на поверку не более чем чудом маневрирования, и тактическим успехом, кратким во времени и неустойчивым: в отсутствие фундаментальных основ развития первая же тактическая ошибка может легко вылиться в коллапс.

Президентская кампания Лукашенко: релегитимация, предотвращение краха, начало трансформации?

Итак, внимательное рассмотрение констант, полагающихся безусловными основаниями белорусского режима, приводит нас к выводу, что ни одна из них не является таковой в полном смысле этого слова. Что принципиально, они не являются таковыми по природе: каждая из констант, т.е. и союзный проект, и экономический рост, и социальная ориентированность государства, и, наконец, безоговорочная поддержка со стороны России, – является одномоментным тактическим результатом маневрирования лично президента Лукашенко, и не подкреплена сколь-нибудь весомыми институциональными основаниями. В этом смысле можно сформулировать, что главным и единственно реальным основанием белорусского режима является личная способность Лукашенко создавать и поддерживать состояние неопределенности, оставляющее ему максимальное поле для маневра. Вероятно, справедливым будет и предположение «от обратного», а именно, что исчезновение состояния неопределенности по любому из упомянутых направлений, т.е. превращение неопределенности в реальную константу, будет одновременно и исчезновением одного из оснований устойчивости режима.

В свете этого предположения последняя президентская кампания в Беларуси, и события вокруг нее начинают выглядеть совсем по-иному – поскольку в первую очередь кампания была ни чем иным, как вынужденной ликвидацией самим режимом одной из «системных неопределенностей», а именно – неопределенности в отношении союзного государства. Речь идет о кампании Лукашенко, которая велась под слоганом «За независимую Беларусь!».

Понятно, что белорусский президент провозгласил этот лозунг только потому, что просто не обнаружил для себя никакой возможности и дальше поддерживать внутри страны состояние «союзного перехода». Накопившееся количество перешло в новое качество: внутри Беларуси сложился однозначный общественный консенсус по поводу независимого статуса страны как единственно возможного. Перспектива политического объединения с Россией к 2006 году была приемлемой уже лишь для 6% населения Беларуси (7).

Причины возникновения консенсуса вполне очевидны. Так, вопрос о союзной интеграции всегда был раскалывающим для белорусского общества: даже в период пика интеграционных настроений в середине 90-х за политическую интеграцию с Россией никогда не выступало более половины населения – в то время как вторая половина была более или менее радикально против. К 2006 же году в дополнение к этому сработали такие факторы, как естественная убыль старшей части населения, не мыслившей себя вне СССР, появление нового поколения, выросшего в условиях независимости, и воспринимающего Беларусь в качестве единственной родины, и уже упоминавшаяся информационная кампания государственных СМИ по дискредитации России. Добровольное объединение Беларуси и России в единый союзный субъект стало очевидно нереализуемым.

При этом, что примечательно, сделав вынужденный шаг и выпав из привычной политической парадигмы, Лукашенко обнаружил невозможность двигаться дальше. Отход от союзной, т.е. интернационалистской парадигмы, в принципе не мог стать логичным по идее переходом к последовательному национализму: этот фланг идеологического спектра был прочно занят пусть маргинальной, но оппозицией. Кроме того, в случае такого развития и без того невысокие шансы сохранить «союзный проект» даже в его нынешнем качестве симулякра, обеспечивающего экономическое воспроизводство Беларуси, отсутствовали бы даже теоретически. Общественные же настроения исключали саму возможность «обратного хода».

Пространство для маневра схлопнулось. Впервые за всю свою президентскую карьеру Лукашенко оказался без позитивного политического предложения, которое предполагало бы внятное целеполагание и значимый мобилизационный потенциал. При этом был невысок и «охранительный» потенциал, т.е. ресурс презентации существующего положения дел в качестве «процветания» и достигнутой цели развития, – единственно возможная в данной ситуации стратегия, в итоге и избранная властью. Такая установка в принципе не могла быть особо убедительна для «внутреннего потребителя», поскольку прямо противоречила непосредственным ощущениям значимой части избирателей, психологически существующих в режиме выживания «с сегодня на завтра».

В этом плане становится понятным и логичным совершенно нелогичное иначе поведение режима, когда в ситуации, когда Лукашенко, по идее, легко переизбирался бы на третий срок и в результате модельно демократической кампании, власть изначально сделала жесткий прессинг и административный ресурс главными инструментами обеспечения победы. Дело в том, что речь шла даже не столько о победе на выборах, которая и не могла мыслиться властью иначе как формальность и «проходной эпизод» в пространстве, где существует лишь один реальный политико-экономический субъект, – речь шла о сохранении контроля и управляемости в принципе.

Лукашенко на самом деле мог бы без проблем переизбраться, получив при этом безусловное большинство, но при одном вполне принципиальном условии: если бы предвыборная кампания отсутствовала как жанр, и голосование, волшебным образом состоявшись сразу же после объявления выборов, зафиксировало бы наличествовавшее статус-кво. Политическая же активация общества, неизбежная в ходе кампании, довольно быстро превратила бы относительный вакуум на месте содержательного предложения власти в быстро расширяющуюся «черную дыру», «съедающую» на глазах и без того достаточно зыбкую в плане устойчивости, как мы убедились, структуру белорусской политической реальности. Именно этой активации власть и стремилась любой ценой избежать, не раздумывая и с готовностью пойдя на издержки в виде непризнания результатов выборов со стороны Европы и США как на вполне приемлемую в данной ситуации цену. Целью была не победа в кампании – целью было предотвращение самой кампании. Тому же, т.е. оказанию дезактивирующего и деморализующего эффекта, служила и «рекордная» планка поддержки президента в 83%: вне этой цели она явно бессмысленна.

Именно таким положением дел, т.е. ситуативной слабостью власти, а не собственной силой, и объясняется в первую очередь относительно успешное выступление оппозиции, неожиданное для нее самой, когда не изменившиеся принципиально за последние десять лет, и по идее устаревшие еще тогда установки и лозунги вдруг стали «работать». Дефицит способности власти генерировать актуальные политические смыслы обусловил наличие этой способности у оппозиции, которую та с некоторым удивлением у себя обнаружила: даже ее слабое и вполне суррогатное программное предложение вдруг стало обретать значимость и актуальность. Политический ландшафт стал стремительно и на глазах меняться: даже минимальное освоение «своих» ниш оппозиционными акторами выливалось в достаточно поступательное их перемещение с запрограммированной маргинальной периферии к политическому центру, т.е. становилось очередным шагом к превращению их в политический субъект. В то же время власть, уйдя в глухую оборону, теми же самыми темпами начала вытесняться из центра в маргинальное пространство. «Процесс пошел», с тем необходимым уточнением, что президентская кампания было лишь его стартовой точкой.

Социальные основания внутриполитической динамики

Разумеется, процессы социальной активации, которые столь упорно режим пытался предотвратить, и которые все же запустились, – правда, не в ходе кампании, а в момент ее официального окончания, что говорит о частичном достижении властью своих целей, – действия оппозиции имели причиной своей далеко не в первую очередь. Слабость оппозиции, и ее лишь относительная адекватность ситуации и вызовам, не говоря уже про способность действовать, были системно запрограммированы, и в принципе не могли в один момент исчезнуть. Впрочем, они никуда и не исчезли.

Выстроенная Лукашенко система с центральной фигурой демиурга, единственной в «пустыне бессубъектности», и волею своей в широких пределах творящего экономическую и политическую реальность, всегда вполне эффективно и на самых ранних стадиях предотвращала как само формирование альтернативного курсу социального политико-экономического запроса, так и возникновение соответственного альтернативного субъекта. Отсутствие медийного пространства закрепляло атомизацию общества, и делало ее практически непреодолимой. В этом плане система была более чем эффективно защищена от самого широкого круга вызовов. Кроме, пожалуй, одного вызова – а именно, формирования «поколенческого» запроса.

Дело в том, что конструкционной особенностью такой системы, как мы уже отмечали, является неизбежность того, что все без исключения социально-политические и социально-экономические институты по природе своей перестают обладать собственным бытием, и становятся не более чем производным от властной президентской воли. Соответственно, все они не могут формироваться иначе, кроме как по критерию лояльности, который с неизбежностью оказывается сначала первичен, а затем и фактически противопоставлен критерию профессиональной пригодности. Инкорпорирование в систему и карьерное продвижение становятся куда более зависимы от случайных качеств индивида, обуславливающих лояльность, в виде, например, родственных связей, нежели от приобретенных в виде образования и профессионального опыта.

Всеобщность системы предполагает и всеобщность последствий: такое положение дел закономерным образом имеет следствием трансформацию в виде вполне радикального упрощения структуры легитимной для общества системы ценностей. Социальные капиталы престижа, т.е. капиталы знания и культуры, девальвируются, и оказываются «выведенными из оборота»: обладание ими перестает предполагать возможность их конвертации в социальный статус либо в экономический капитал, как это вытекает из нормального порядка вещей, они становятся «избыточными» и «бесполезными».

Конечно, это не перерастало бы в проблему, если бы установление такой политико-экономической системы сопровождалось бы радикальным демонтажом системы образования. Сохранение последней, однако, было критично для поддержания промышленного потенциала, составляющего основную часть экономики Беларуси, в силу чего система имела не только запрограммированную крайне низкую вертикальную мобильность, но и запрограммировано производила массив «лишних людей», носителей «избыточных» капиталов культуры и знания. Последствия такого противоречивого функционирования системы не могли не быть значимыми. Даже при допущении, что процесс носил постепенный характер, и что критерий лояльности был условием «входа», но далеко не в той же мере мог быть распространен на уже инкорпорированных в предыдущий исторический период, двенадцать лет функционирования режима – более чем достаточный срок для того, чтобы последствия приняли системный характер.

Очевидно, что этот маргинализуемый системой массив с самого момента своего возникновения был носителем мощного запроса на альтернативу как состоянию проекту «вневременья», так и системе власти как таковой, неспособной обеспечить карьерные перспективы по профильному критерию. Вопрос его активации по сути сводился не более чем к возникновению момента, когда эти настроения войдут в резонанс с настроениями общества и, получив стартовый импульс, начнут переходить из атомизированного состояния в сколь-нибудь консолидированную форму. Предвыборная кампания, вдруг в какой-то момент времени вопреки априорным массовым ожиданиям начавшая порождать смыслы, и оказалась тем самым резонатором.

Как мы уже отмечали, оппозиционная кампания была запрограммировано слабой, и сводилась не более чем к общедемократическому политическому предложению, запросу соответствовавшему лишь в минимальной степени. При этом предыдущий многолетний период маргинального существования не мог не сказаться на уровне амбиций: кампания велась в первую очередь ради кампании, сама мысль о реальной возможности своей победы оппозиционными лидерами всерьез не допускалась. В силу этого становится понятным, почему стартовой точкой процесса стали не собственно выборы, а момент их официального завершения, вылившийся в палаточный лагерь в центре Минска: официальная оппозиция стала катализатором протестной мобилизации, но не центром его консолидации. Будет справедливым сказать, что в какой-то момент времени она просто оказалась подхвачена потоком, при этом не осознавая в полной мере ни его природу, ни его логику, и в период активной фазы протеста оставаясь скорее его объектом, недели субъектом.

В результате протестная кампания в конце марта не вылилась в тот максимум последствий для режима, в который могла в принципе вылиться. Слабость программного предложения оппозиции вкупе с дефицитом навыков агрегации запроса не позволили ему перерасти в легитимированный площадью полноценный проект «новой Беларуси», который мог бы стать привлекательной альтернативой состоянию «вневременья» и «переходности». Тем не менее, толчка оказалось достаточно, чтобы разрозненное и «спящее» прежде количество перешло в новое пробужденное и консолидированное качество: протест, ранее рассеянный и атомарный, обрел осознающего себя в качестве единого субъекта коллективного носителя в виде молодежной, в основном студенческой, социальной сети.

Репрессии, в особенности практика заключения протестантов на 15 суток «за хулиганство», которая была применена более чем к двум тысячам человек, не только не сломали протест, но и напротив, «спаяли» его носителей вместе, «уплотнили» социальные контакты до степени, которая была бы недостижима без фактора внешнего давления. Ощущение же собственного морального превосходства перед властью, неизбежно возникнувшее у участников сети, поскольку власть оказалась не в состоянии легитимировать репрессии в глазах населения в рамках существующей ценностной системы координат, и прибегла в итоге для этого к грубым инсинуациям, обеспечило сеть более чем существенным резервом экспансии.

В итоге с выборами в белорусской «пустыне бессубъектности» возник не один, а два новых политических субъекта. «Проявление» в актуальной реальности социальной сети оказалось тем фактором, который ситуативно стал выталкивать традиционную оппозицию из маргинально-мифологического пространства в реально-политическое, авансируя ей тем самым политическое бытие, и ожидая от нее взамен убедительного предложения институализации протеста. Но при этом такая вероятность была невысокой, поскольку субъекты остались раздельными даже в рамках единого дискурса. Так, если для оппозиции тот же концепт свободы, объединивший протест, воспринимался больше как самодостаточная абстракция, долженствующая легитимировать ее властные амбиции, то для сети он имел вполне конкретный смысловое наполнение в виде борьбы за достойную оценку тех капиталов знания и культуры, которые оказались выведены из социально-экономического оборота Беларуси.

Бюрократические основания политической динамики

В недрах бюрократического аппарата еще до президентской кампании в полной мере, на уровне «коллективного бессознательного», возникло алармистское ощущение «закончившегося союза», когда проект соединения Беларуси и России в один субъект, производным от которого является власть Лукашенко, становится столь явно нереализуем, что уже невозможно даже сколь-нибудь убедительно поддерживать дальше его симулякр. Алармизм, по мере развития событий, связанных с кампанией, и после нее, порождал вполне противоречивую мотивацию: с одной стороны, в рамках существующей реальности правящая элита – не более чем эманация воли Лукашенко, и самостоятельным бытием не обладает. С другой стороны, перспективы обрести самостоятельное бытие на основе, например, оппозиционного проекта были куда сомнительней, и содержали куда больше рисков, нежели сохранение неустойчивого статус-кво, – уже по причине отсутствия оппозиционного проекта.

Итогом стала попытка совместить несовместимое. В бюрократических недрах правящего аппарата стал вызревать проект альтернативной несоюзной идентичности Беларуси, который должен был, по идее, решить двоякую системную задачу: обеспечить правящую элиту собственным основанием бытия, и легитимировать его. Для достижения первого предполагалось выстроить стабильные правила экономической игры, которые, в свою очередь, должны были, по идее, породить рост вполне автономных по отношению к государству экономических субъектов. Для достижения второго ключевой оставалась фигура Лукашенко, который оставался единственной фигурой, которая может этот трансформационный проект легитимно осуществить.

Несмотря на явное внутреннее противоречие – белорусский президент в рамках замысла должен был легитимировать проект, ликвидирующий фундаментальные основы его собственной власти, – проект альтернативы частично возник, и уже получил концептуальное название «корпоративное государство», в своей пиарной формуле предполагающий трансформацию Беларуси в «государство-корпорацию по типу Японии» (8).

При этом проект вряд ли имеет шансы выйти за пределы пиарного пространства. Как и любой проект, предполагающий стабильные правила игры, он явно потребует коренной кадровой реструктуризации значительной части госаппарата, на сегодня выстроенного по критерию лояльности, в выстроенный по критерию профессиональной пригодности. Президент Лукашенко на роль субъекта, который сможет такую реструктуризацию осуществить, выглядит наименее подходящей альтернативой. Делегирование же полномочий аппарату (9) с предоставлением ему широких полномочий и даже карт-бланша, о чем по сути и заявил президент вскоре после выборов, все равно не имеет иных оснований, нежели его воля, и вряд ли вызовет серьезные последствия. Соответственно, проект, если он перейдет на стадию практического осуществления, наиболее вероятным свои последствием будет иметь скорее деконсолидацию сегодняшнего монолита правящей элиты, нежели реальную трансформацию. Если же он останется на уровне пиар-концепта, то можно смело прогнозировать его использование для легитимации отказа государства от ряда социальных обязательств, которое будет неизбежным при прогнозируемом росте газовых цен, – что, впрочем, будет иметь лишь краткосрочный, но никак не системный эффект.

Тенденции развития

Таким образом, президентская кампания в Беларуси на самом деле поставила определенную точку в отношении предшествующего «переходного» периода развития, и начала новый. Особенностью его пока является определенная «неполнота» субъектов, выливающаяся в классическое «верхи уже, а низы – еще»: при всей актуальности и злободневности вопроса ни у одного из субъектов белорусской политики нет ответа на вопрос, каким образом может быть обустроена Беларусь не в «вечно-переходном», а в некоем стабильном качестве. Это обуславливает и переход процесса трансформации после бурной «стартовой» фазы в относительно скрытую форму подводных течений, когда «борьба сил» переросла в «конкуренцию слабостей», и видимую «разделенность» субъектов: оппозиция во главе с Милинкевичем еще не слилась в единый дееспособный субъект, а правящая элита уже начала осознавать себя как нечто автономное по отношению к воле президента. Впрочем, объединение первых и разделение вторых – вовсе не запрограммированный исход, и нынешний уже «переход» может продолжаться относительно долгий период времени, вплоть до появления в информационном обороте проекта «новой Беларуси», и конфигурации могут вырастать существенно иные.

Однако вряд ли этот период будет слишком долгим. И причина тому даже не явный катализатор в виде заявления Газпрома о намерении повысить газовые цены для Беларуси со следующего года, при всей предсказуемости прозвучавшее, тем не менее, вскоре после выборов как гром среди неба. Заявление Газпрома, в свою очередь, было ведь не более чем результатом рефлексии российским руководством новой политической реальности, а именно – факта возникновения белорусской национальной идентичности, и вытекающей отсюда необходимости строить отношения на уровне субъект-субъект. «Переходный период» закончился и для России.

Возникновение белорусской национальной идентичности и является главной причиной, которая обусловит относительно динамичное развитие дальнейших процессов. Президентские выборы и события после них завершили первую фазу формирования нации, когда идентичность существует в негативном плане, по отношению к «значимому чужому», но еще не существует в плане позитивном – когда она может определяться на основании самой себя. И в этом плане проект «новой Беларуси», программное предложение, которого пока ни у одного из субъектов нет, но которое нужно всем, – является не больше не меньше чем проектом позитивной национальной идентичности. Появится ли оно в результате нынешнего позиционного противостояния, или нет – в изрядной степени является вопросом жизнеспособности белорусской нации как таковой.

Источник: Pro et Contra

ПРИМЕЧАНИЯ

1 В 2000 году издательство «Православная инициатива» выпустило в Минске
50-тысячным тиражом одиозную книгу «Война по законам подлости».
2 Имеется в виду известное предложение президента Путина (по поводу союза обеих стран) «отделить мух от котлет», сделанное в 2003 году по окончании очередного двустороннего саммита. В частности, Владимир Путин предложил Белоруссии войти в состав России на правах шести областей.
3 http://web.worldbank.org/wbsite/external/countries/ecaext/belarusextn  
4 В предшествующий период Белоруссия существовала фактически за счет российских дотаций. Сумма прямых (списание долгов и кредиты) и косвенных (цены на энергоносители) российских дотаций оценивалась в 1,5–2 млрд дол. в год во вто-
рой половине 1990-х и в 4–5 млрд дол. на 2006 год.
5 Этот спад отражен в официальных цифрах внешнеторгового баланса Белоруссии, см. в: http://research.by/pdf/BMER2006r01.pdf  
6 Мозырский и Новополоцкий НПЗ — стратегические предприятия, перерабатывающие российскую нефть и в дальнейшем экспортирующие готовые нефтепродукты, — существенно увеличили глубину переработки нефти. С точки зрения состояния основных фондов эти предприятия стали вполне современными.
7 Данная цифра подтверждается социологическими исследованиями нескольких независимых друг от друга социологических центров: социологической лаборатории «Новак» (Белоруссия), ВЦИОМа (Россия), НИСЭПИ (Литва).
8 Идея «государства-корпорации» и «новой политики» неоднократно озвучивалась и самим президентом Александром Лукашенко, и премьер-министром Сергеем Сидорским. Концептуальное же представление модели вполне обнаруживается
в книге: Шевцов Ю. Объединенная нация: феномен Белоруссии. М.: Европа, 2005. (Рецензию на книгу Ю. Шевцова см. в этом номере журнала, с. 116.)
9 Выступление А.Г. Лукашенко на совещании по структуре органов госуправления 19 апреля 2006 года (трансляция БТ).